Книги Евгения Водолазкина

    Раздел: Новости Дата публикации: 26-01-2017, 09:01

     Книги Евгения Водолазкина

     

     

     

    Его романы написаны так хорошо, что, читая их, вспоминаешь о своей принадлежности к литературоцентричной нации. Книги Евгения Водолазкина —сенсация последних лет не только в России. Его «неисторический» роман «Лавр», получивший премию «Большая книга» 2013 года, сегодня переведен на 23 языка. Новый роман «Авиатор» вновь отмечен этой престижной премией. Корреспондент «Труда» встретилась с писателем в Пушкинском Доме, в Отделе древнерусской литературы, в кабинете академика Д. С. Лихачева, под руководством которого Водолазкин работал много лет.

    — Для начала свежий анекдот: «Что-то 16-й год не задался, 17-й определённо будет лучше», — думали русские люди сто лет тому назад. А вот цитата из вас: «Серьезные изменения в обществе чаще всего являются результатом личных изменений». Но едва ли мы, сегодняшние, лучше тех, кто жил в России сто лет назад. Отсюда ваш прогноз на 2017 год: плохой или очень плохой?

    — То, что мы не лучше живших в 1916 и 1917 годах, — это точно. Я вообще не верю в исторический прогресс. Верю в прогресс в рамках личности. Более того, любые этические категории не относимы ни к народу, ни к стране — только к человеку. Народ в целом не может быть ни добрым, ни злым, не может, как у нас любят говорить, дружить с кем-то суровой народной дружбой, потому что дружить, быть добрым или злым может только человек. Когда мы говорим: «решил народ» или «народы дружат», — это до некоторой степени метафора. Субъект нравственности — только отдельный человек.

    Я убежден, что не только и не столько какие-то общественные причины ведут к катаклизмам, каковым, безусловно, был переворот 1917 года (два переворота, если уж точно говорить, — февральский и октябрьский). Здесь дело вовсе не в том, что, по формуле Ленина, «верхи не могут, а низы не хотят». Да гораздо худшие ситуации бывали в России — и никаких бунтов! А тут беда разразилась в относительно благополучный период — значит, надо искать причины не в социальной сфере, а в духовной, метафизической.

    Или, если взять шире, не только Россию — разве была неизбежной Первая мировая война, которую в ту пору называли Великой? Но вы посмотрите на состояние умов, почитайте тогдашнюю поэзию стран-участниц: все ждут войну, поэты ее просто жаждут! Понятно, что социальные причины здесь совершенно ни при чем. Просто, как и в любом историческом катаклизме, степень агрессивности каждой отдельной души по разным причинам достигла своего предела, стала соединяться с агрессивностью других душ — и создалось поле зла.

    Только на первый взгляд удивительно, что в одночасье рухнула, причем с большим треском, тысячелетняя империя. На самом деле она сгнила изнутри. Ведь не импери истрашны, а их развал. Как историк древности я вижу, что империя — вполне жизнеспособная форма сосуществования народов. Там, где она образовывалась на добровольных началах, дела шли хорошо. Но как только империя захватывала кого-то, она начинала крошиться. Советский Союз, который был тоже эрзацем империи, начал разрушаться с тех кусков, которые заглотил во Вторую мировую войну и не смог переварить: это Прибалтика и Западная Украина.

    Мне кажется, что нас все-таки не ждет повторение событий столетней давности. Потому что повторений в истории не бывает. Все эти марксистские bonmots вроде формулы «сперва как трагедия, а затем как фарс» — весьма сомнительные вещи. Мне гораздо ближе соображение Шпенглера о том, что ярко выраженное сходство событий часто оказывается поверхностным, и ничего серьезного за этим нет. Так что некоторые аналогии, которые мы можем видеть сейчас между современностью и событиями 1917 года, вряд ли состоятельны. Потому что тогда не было опыта воплощения в жизнь утопий. Сейчас этот опыт есть.

    В XX веке мы попытались воплотить в жизнь утопию — это было самым трагическим событием в истории России. Мне кажется, что этот опыт имеет значение. Хотя Александр Галич и говорил, что «никого еще опыт не спасал от беды». Кроме того, для общественного катаклизма нужна определенная электризация общества. Материал, так сказать, для возникновения молний. Вот его я, к счастью, не вижу. Мне кажется, что мы идем, наоборот, по пути успокоения. Не то, что в 91-м, 93-мгодах, когда действительно — пушки, танки, стенка на стенку: продолжение революции.Сейчас у нас много сложностей и противоречий, но стенкой на стенку уже никто не идет. Не стреляет по парламенту. Не сказать чтобы все у нас в обществе друг другу нравились, но начиная с перестройки мы мало-помалу привыкли к тому, что есть разные группы, не обязательно всем одинаково думать, и можно принимать оппонента таким, какой он есть. Несмотря на наличие полярных сил, мы как-то начали говорить друг с другом, по крайней мереперестали драться. Мне кажется, это хороший знак.

    — А у вас, Евгений Германович, вообще удача за удачей: вы стали лауреатом премии Большая книга-2016 за «Авиатора», подписали договор на экранизацию романа «Лавр». Полагаете, что можно сыграть святость, юродство?

    — Сам себе задаю этот вопрос. Святость сыграть нельзя, надо быть святым. Вспомним фильм «Остров» и героя, которого потрясающе играл Мамонов. Он это смог, может быть, потому что имел в себе эти качества. Думаю, что и на роль Лавра надо искать человека, который сам — не то чтобы юродивый, но изнутри это чувствует и понимает. Такие актеры у нас, надеюсь, есть.

    Прошло четыре года со времени издания «Лавра», были разные предложения по экранизации. Раньше я думал, что буду писать сценарий, но, сейчас в работе новый роман, и мне не хочется от него отвлекаться. Вместе с тем остаюсь в сценарной группе, даю свои предложения и хочу иметь доступ к стоп-крану, если поезд пойдет не туда. Исхожу из того, что фильм и роман — принципиально разные вещи.Как при переводе пословиц на другой язык: мы же не переводим их буквально, а используем имеющийся в чужом языке эквивалент. Точно так же при переводе с языка литературы на киноязык произведение как бы переносится из одного типа культуры в другой. Мне кажется, я знаю, как это делать. И режиссер с моим подходом согласился.

    — «Лавр» наполовину написан на церковно-славянском языке. Как переводят эту часть романа в других странах?

    — Есть образцовый английский перевод Лизы Хейден. Это американская переводчица, которая, вопреки всем разговорам о якобы непереводимости романа, перевела его потрясающе. «Лавр» довольно популярен в Америке и в Англии. Архиепископ Кентерберийский на покое Роуэн Вильямс — оченьизвестный в Англии человек — назвал «Лавр» книгой года. Это я во многом отношу на счет Лизы Хейден. Она русскую архаику перевела архаикой английской. А вот в итальянском переводе всё передано современным языком. Дело в том, что итальянская архаика в каждой провинции своя, и ее использование увело бы текст в местный колорит, превратило бы архаику в провинциальность.

    — Вы такой «оступившийся» доктор филологических наук, который стал писать художественные тексты о том, что изучает. Как это случилось?

    — Когда человек идет на филологический факультет, это подразумевает какое-то его неравнодушие к слову. Он еще не знает, как эта любовь к слову реализуется: будет ли он писателем, ученым или журналистом. Я до сорока лет с удовольствием занимался исследованиями: меня завораживала красота древнерусских текстов, хотелось понять их глубже. Но в какой-то момент почувствовал, что не весь опыт, который во мне возник, — а в человеке все время возникает что-то новое, — может быть реализован в научных трудах. Человек ведь состоит не только из рационального, но и из эмоций. Вот тогда я перешел к художественной литературе. Всерьез человеком в его полноте — интеллектуальной, эмоциональной — занимается только она. Притом я не бросил науку: до сих пор довольно много занимаюсь исследованиями в области Древней Руси, но теперь это не вся моя жизнь.

    — Вы закончили филфак в 1986 году в Киеве, тогда же поступили в аспирантуру Пушкинского Дома, в Отдел древнерусской литературы. Хорошо помню тот период в Петербурге — перестройка, бурление, тектонические сдвиги в обществе выплескивались на улицу. А вы в это время пишете диссертацию о византийской хронике! Вы уже смолоду были философом, созерцателем, Диогеном?

    — Скорее я был любознателен, и, чтобы понять современность, мне понадобилось уйти в достаточно далекую точку — Средневековье. Штука в том, что каждое время немного забывает о прошедшем, ему кажется, что оно — самое бурное и уж точно последнее. Допустим, на Руси время от времени возникало ожидание конца света (которое описано и в романе «Лавр»). Самое крупное и значимое выпало на 1492 год, который был семитысячным от Сотворения мира. Но для тех, кто имеет определенную глубину исторического сознания, понятно, что конца света ожидали много раз, и — ничего!

    Изучение византийских хроник потрясло меня тем, что, по большому счету, всё уже случилось и описано: любовь, ненависть, предательство. При Константинопольском дворе устраивать перевороты было любимым занятием. Интриговали все кому не лень... И вот когда понимаешь, что твое время не уникально, становится легче. Во всяком случае, в 1986 году «Хроника Георгия Амартола», которой почти 12 веков, объяснила мне гораздо больше, чем газеты. Она смотрела на вещи иначе, с точки зрения вечности. Этого взгляда не хватает и сегодняшней публицистике. Так что если бы граждане РФ читалиГеоргия Амартола, это очень бы помогло в оценке текущего момента.

    — Вы не раз говорили, что аполитичны. Что значит быть аполитичным — не чувствовать пульс времени, не замечать извержение вулкана в двух километрах от твоего дома?

    — Когда говорю, что у меня нет политических взглядов, я не кокетничаю. Действительно не принадлежу ни к одной политической партии, не помогаю поддерживать на плаву её саму и её идеи. Заметьте: партия этимологически означает часть. Партийные идеи — только часть истины, а всей ее полнотой ни одна партия не располагает. Так зачем примыкать к части, если можно принадлежать целому, никуда не вступая?

    Но это не значит, что я не замечаю происходящего. Как историк очень интересуюсь тем, что происходит сейчас. Собственно говоря, политика — это передний край истории. Прошло два часа — и политика становится историей. Например, телевидение я смотрю не только наше, но и немецкое, английское, американское. И, сопоставляя разные точки зрения, прихожу к выводу относительно того, что происходит. Другое дело, что в большинстве случаев не считаю нужным вмешиваться, потому что вмешиваются обычно на партийной основе, — а это для меня неприемлемо.

    Я не всегда так считал. В 1991 году стоял на баррикадах на Исаакиевской площади, в 1996-м, когда была опасность восстановления коммунизма, писал антикоммунистические статьи. Но потом все это ушло. Я понял, что страдал инфантилизмом. Мне казалось, что коммунизм — нечто внешнее по отношению к нам, и стоит ему исчезнуть, тут же начнется золотой век. А ничего не могло начаться, потому что зло было не вне нас — оно было нашим продолжением. Это были мы сами. Коммунизм возник не случайно. Мы сами его производили. В «Авиаторе» герой говорит, что не в Сталине дело, а в готовности общества к тоталитаризму: зачем-то он ему, обществу,был нужен. Можно спорить, зачем и почему. Некоторые критики, к моему изумлению, обвинили меня чуть не в апологии сталинизма. Ничего подобного! Коммунизм, фашизм —вещи неприемлемые для меня ни в каком виде. Но сталинизм не мог возникнуть просто так. Ну, представьте себе, чтобы он возник в те годы в Англии. Невозможно: на него там не было общественного запроса.

    Более того, один из моих героев говорит, что в России было общественное стремление к суициду. В человеке ведь есть нечто иррациональное, страшное, непознанное, что влечет его в жуткие дебри и глубины. И вот этот странный маятник — от полного хаоса в 1917 году к террору в тридцатые — крепко связывает эти два состояния. Всякое общественное потрясение увеличивает амплитуду маятника. Он и сегодня качается, не может не качаться. Но, мне кажется, происходит это уже в каких-то приемлемых границах. Амплитуда постепенно сокращается.

    — Древнерусская литература — это жития святых. В «Лавре» мы видим это напряжение, усилие воли, стремление к подвигу — оно всегда в житиях присутствует?

    — Да, и структура житий возникла, как ни парадоксально, ещё до христианства. Варвара Павловна Адрианова-Перетц (Евгений Водолазкин показывает на ее портрет, висящий в кабинете Д.С. Лихачева. — «Труд») в свое время написала замечательную статью об агиографии (жизнеописаниях святых. — «Труд»), где показала, что жития наследовали структуру античных мифов о героях.Но у христианства новый герой, не похожий на античного: это святой.И античный, и христианский герои очень отличаются от среднего человека своего времени и являются, выражаясь научно, девиантными (не подчиняющимися нормам. — «Труд») личностями. Для таких личностей существует своя повествовательная структура. Таким образом, житие — это рассказ о подвигах героя, только подвиги тут особого рода.

    — Советская власть тоже была квазирелигией...

    — Да, со своим богом — Лениным, с его соратниками-апостолами. Было подобие заповедей — кодексстроителя коммунизма. Еще был культ труда, квинтэссенцией которого стали лагеря. В Соловецком лагере этот культ достиг своего апогея — там не было выходных. Точнее, в году был единственный выходной — Первого мая, в День труда. Это тоже часть «советской религии», и конечно большевики паразитировали на готовности народа верить, жертвовать собой — это ведь все было чертами нашего народа.

    Когда стало понятно, что вся эта идеология яйца выеденного не стоит, — вот тогда Советский Союз начал трещать по всем швам. Вовсе не низкие цены на нефть его обрушили. Он стал совершенно полым идеологически, отсюда коллапс. Точно такая же девальвация идей возникла к началу ХХ века. Синодальный период слияния церкви с государством, когда она стала фактически его министерством, и привел, на мой взгляд, к национальной катастрофе. Потрясающий факт: народ-богоносец в революцию почти не вышел защищать духовенство, за церковь встали единицы. Вспомните кадры кинохроники, когда сбивают кресты с куполов, посмотрите на лица этих людей — там радость, там счастье написано.Один из моих родственников, отец Александр Нечаев, был протоиереем в Архангельске и погиб в концлагере...А ведь если бы не было этой массовой поддержки гонений на церковь, и сам общественный переворот стал бы невозможен.

    — Победила бесноватая часть общества.

    — К сожалению, она была слишком большой. В ХIХ веке веру стали заменять элементы теократии: посещение церкви из духовной обязанности превратилось в административную, о причастии надо было приносить справку — такое в Древней Руси в голову никому не могло прийти. Теократия плоха тем, что укрепляет внешнюю сторону веры и очень ослабляет внутреннюю. Только то, что основано на свободном выборе, способно быть крепким и действенным.

    В Древней Руси никто никого не заставлял — и не было неверующих. Точнее, были верующие — иверующиенеправильно, т.е. еретики. В Средневековье в центре духовного мира человека стоял Бог, а в центре общества — монастырь. Как на Западе, так и на Востоке. Монастырь был и крупнейшим культурным центром, где создавалась почти вся книжность — летописи, хроники, жития. Монастырь определял жизнь вплоть до таких деталей, как сорта пива или ликеров... В Новое время в центре мира встал человек, а альтернативой религиистал атеизм. На Западе любят называть нынешнее общество постхристианским. Мне приходилось видеть в Лондоне автобус, на котором на правах рекламы размещено: «Успокойтесь, Бога нет».

    — А я под Питером видела граффити: «А что, если Бог есть?»

    —Утверждение бытия Божия, но в такой несмелой форме... Мне это удивительно, потому что без Бога не могу объяснить ровно ничего в мире. Нет смысла ни в жизни, ни в смерти— хаос. В свое время Честертон сказал: «Почему это наши ученые так удивляются, что Бог из ничего создал всё? Неужели легче считать, что всё возникло само по себе?» И уж точно без Бога нет этического, нравственного начала мира. В понимании этого, кстати, тоже заметно качание маятника. Я не могу себе представить, чтобы такой роман, как «Лавр», стал популярен еще десять лет назад.

    — «Удельный вес зла примерно одинаков во все эпохи. Иногда оно представлено преступностью, иногда властью» — дорогая мне цитата из «Авиатора».

    — Даже в относительно вегетарианскую эпоху позднего СССР я мог ходить в церковь и креститься лишь тайно, потому что иначе бы вылетел из университета. Нынешние коммунисты с религией не борются. Но когда 7 ноября надевают красные бантики, то берут на себя все грехи этой партии, всюкровь замученных и убитых. Посмотрите: в Петербурге до сих пор существует улица Белы Куна! Любой трибунал признал бы его военным преступником. В Крыму на его совести десятки тысяч зверски убитых, в том числе раненых в госпиталях. А его имя по прежнему в топонимических святцах. Что мы прославляем в данном случае? Террор?

    — Герой «Авиатора» через 80 лет приходит к своему палачу и уходит молча, ничего не предпринимая. Зачем же Платонов шел к Воронину?

    — Думаю, чтобы Воронина простить. Может быть, Платонову приходит в голову, что невероятно длинная жизнь Воронина — это возможность, данная для покаяния? Ну, попутал тогобес в тридцатые годы. А потом общество стало возвращаться на нормальные рельсы, возродились естественные представления о ценности человеческой жизни, и, посмотрев на это, Воронин должен был покаяться. Должен — но не стал. Не нужно ему оказалось прощение.

    Знаете, прототипом Воронина был некто Успенский. О нем Д.С. Лихачев пишет в своих «Воспоминаниях». Этот Успенский убил своего отца-священника. На Соловки он попал как уголовник. Советская власть таковых относила к социально близким: воры и убийцы ей были роднее священнослужителей. Успенского взяли в ВОХР — и он стал самым лютым вохровцем. Потом, в 70-е годы, прекрасно себе жил на персональную пенсию. А ведь его даже зверем не назовешь, потому что звери такой злобой не обладают. Успенский расстреливал ночами, возвращался весь в крови и мыл сапоги, кожаный плащ. Когда он вел расстреливать людей, лагерная собака Блэк начинала выть. Однажды Успенский в бешенстве попытался ее убить, но она убежала в лес.

    Когда я отправлял Иннокентия к Воронину, мне очень хотелось, чтобы они обнялись и Платонов простил своего давнего мучителя. Но простить ведь можно только того, кто чувствует вину.А есть категория людей, у которых это чувство атрофировано, и покаяние для них — явление избыточное.

    — И, боюсь, эта категория до сих пор очень велика. Хотя выросло уже третье поколение потомков тех жертв и палачей. Но жить без покаяния — значит жить в тяжкой скверне греха. С другой стороны, невозможно, залив кровью страну, потом просто отряхнуться и сказать: ну что ж, время было такое, а теперь, граждане, подружитесь. Как быть?

    — У меня один прадед был белым добровольцем, другой — репрессированным священником, но я не чувствую ожесточения. И простил бы всех, кто тогда творил эти преступления, — если бы они меня об этом попросили. В каком-то смысле я это уже сделал. На правах родственника затребовал документы об аресте отца Александра. Первое условие, которое мне поставили, — написать бумагу, что я не буду преследовать никого, кто на него стучал. Я написал такую бумагу от всей души: во-первых, и не собирался никого преследовать, во-вторых — кто мог остаться в живых с 1936 года? Но что удивительно: когда я опубликовал очерк об отце Александре, мне пришло письмо от внука того человека, который на него настучал. Его это беспокоило, и, на мой взгляд, это хорошо.

    Говоря о покаянии, я имею в виду, что это явление персональное и добровольное. Принудительное — ужепокаянием не будет. Беда в том, что многие виновные в терроре даже не поняли, что произошло. Им казалось: что было плохого в стремлении к благоденствию, к раю на земле? А плохо то, что заставляют делать невыполнимое. И невыполнимость задачи только подстегивает тех, кто ее поставил. И тогда начинается большая кровь, к которой почти всегда ведет утопия. В переводе с греческого «утопия» означает «место, которого нет». Цель, к которой нельзя прийти. На Соловках один из лозунгов был: «Железной рукой загоним человечество к счастью». Это сейчас звучит анекдотически, а тогда воплощало суть момента.Мне кажется, само изменение нашего восприятия говорит о том, что какие-то уроки из случившегося нами сделаны. Но вот снова нам твердят, что Сталин был эффективным менеджером, хоть и погибли миллионы, зато... Здесь не может быть никакого «зато»!

    — Евгений Германович, о чем роман, который вы сейчас пишите?

    — Это история музыканта, появившегося на свет в 1964 году, по совпадению в один год со мной. За пределы современности я в нем не выхожу.

    — Какие у вас самые яркие литературные впечатления последнего времени? Что советуете прочитать?

    —Я читаю около ста романов в год как член жюри премии «Ясная Поляна»: 70 русских и 30 иностранных. Назову роман Гузель Яхиной «Зулейха открывает глаза», «Обитель» Захара Прилепина, «Мысленный волк» Алексея Варламова — это тоже одна из попыток понять, что с нами произошло в начале XX века. Важной в этом смысле мне кажется удивительная книга Леонида Юзефовича «Зимняя дорога», получившая первый приз «Большой книги» в этом году. Очень хороша повесть Александра Григоренко «Потерял слепой дуду». Отмечу и повесть Наринэ Абгарян «С неба упали три яблока». Один из моих любимых писателей — Владимир Шаров. Назову его последний роман «Возвращение в Египет». Дмитрий Данилов и Владимир Березин пишут интересные экспериментальные вещи. Павел Басинский издал четыре хороших книги о Толстом. Мне всегда интересно читать произведения Дмитрия Быкова и Людмилы Улицкой. Из иностранных на меня очень сильное впечатление произвел роман «Благоволительницы» Джонатана Литтелла. Люблю книги Джулиана Барнса, особенно — «Предчувствие конца». С большим интересом прочел его новый роман о Шостаковиче «Шум времени».

    — Чье отсутствие в Петербурге вы ощущаете? Хотя, кажется, я уже знаю ответ...

    — Конечно, Лихачева. Не то чтобы сейчас не высказывались правильные вещи — просто мне не хватает, чтобы их сказал именно он.

    «Кочующие» привидения

        Кроме привидений, «прописанных» в старых замках, квартирах, существуют и «кочующие» привидения, профессионально привязанные к той или иной сфере человеческой деятельности....

    Сотворение мира

        Еще в 19 веке богословы заметили, что в ветхозаветной Книге Бытия Бог в 5-й и 6-й дни творения (день Бога, согласно ближневосточным религиозным учениям, в миллионы и миллиарды раз превосходит по продолжительности...

    Разговор с Эльдарбеком Алиевым

        Сегодняшний наш собеседник Эльдарбек Алиев — человек не совсем обычного рода занятий: он эзотерик. Вообще-то по основной профессии он психолог, но у нас речь пойдет не только об этой области. Эльдарбек Алиев...

    Документальные фильмы Армянской Советской республики

    Еще недавно о колонке никто из нас не мог и мечтать. Правда, ходили слухи, что где-то там, в Грузии, кому-то повезло. Но, как известно, за горами, за буграми все не так, потому что нас там нет. И даже если слухи подтверждались,...

    Сложности при лечении наркомании

    Как лечат наркоманов, и что значит — Лечение наркомании принудительно?...

    Методики изучения английского языка

     Эффективные методы изучения английского языка "Я буду владеть разговорным английским через три месяца? А понимать буду? Если вы это гарантируете, записывайте меня в группу..." - примерно такие слова каждый день слышат...

    День юриста объединяет в себе праздник сразу же нескольких профессий.

    Согласно всем нормам и даже по закону день юриста в России отмечается третьего декабря. Однако, никто и не говорит, что поздравления принимаются только в этот день, при желании можно поздравить когда угодно. Пока не была...

    Антикварными книгами увлекается немало людей

    Старинными или антикварными можно считать книги, изданные до 1935 года. Раньше старинными называли книги, напечатанные до 1917 года, однако сейчас рамки немного расширили. Если книга издана после 1935 года, то ее обычно называют...

    Собака на все случаи жизни

    Для каждого хозяина его собака самая лучшая и уникальная. Причина этому не только безмерная любовь к питомцу, но и близость характера породы к темпераменту хозяина.    ...

    Вопрос усыновления американцами детей из России

    Зачем американцы усыновляют российских детей, если у них в стране хватает и своих бездомных и сирот? Может потому, что ребенка из России усыновить значительно проще, чем американского сироту? В самом деле, мало кто задается...


«    Ноябрь 2017    »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930